Историко-биографическая реконструкция судьбы священника Димитрия Терпигорьева

Контекст гонений на православное духовенство в 1920-1930-е годы

Политика советского государства в первые десятилетия после Октябрьской революции характеризовалась жестким отношением к религиозным организациям Русской Православной Церкви. Уже в начале 1920-х были изданы антицерковные декреты, сопровождавшиеся судебными процессами над священнослужителями. К концу десятилетия курс государственной политики окончательно сменился от временной терпимости к открытому наступлению на Церковь​. В 1929 году был принят новый антирелигиозный закон, существенно ограничивший религиозную деятельность, а 1932–1937 годы вошли в историю как «безбожная пятилетка» – период наиболее ожесточённых преследований верующих.

Судьба каждого отдельного священнослужителя, жившего в России в XX веке, в том числе и протоиерея Димитрия Терпигорьева, разворачивалась на фоне целенаправленной репрессивной политики советской власти в отношении Церкви. 

До 1918. Ранние годы и пастырское служение до революции

Дмитрий Алексеевич Терпигорев родился 26 октября 1872 года по одним данным – в селе Ягодное, по данным других источников – в селе Сызранские Хутора Симбирской губернии Сызранского уезда, в семье потомственного церковнослужителя (отец был псаломщиком)​. Получив духовное образование (окончил Сызранское духовное училище в 1988 году по второму разряду, затем Симбирскую духовную семинарию в 1897 году также по второму разряду, он с 14 июня 1897 года (по другим данным с 1 сентября 1897 года) в Симбирске был регентом Всехсвятской церкви и преподавателем в церковно-приходской школе. Женился на дочери дьякона села Узюково, Алевтине Гавриловне, 31 марта 1879 года рождения. Алевтина, как и супруг, получила религиозное образование – она окончила курс Самарского епархиального женского училища.

26 октября 1898 года Дмитрий Терпигорев был рукоположен во священника епископом Самарским Гурием и начал свое служение на приходах Самарской епархии. В 1898-1902 годах он служил настоятелем храма в селе Раковка Самарского уезда, одновременно занимаясь просветительской деятельностью – был заведующим и законоучителем церковно-приходской школы, преподавал Закон Божий в земской школе​. В 1902 году прослушал учительские курсы как учитель пения.

С 1902 года окормлял приходы в Ставропольском уезде Самарской губернии: согласно резолюции Преосвященного, 27 августа 1902 года отец Димитрий был назначен в село Ягодное, согласно прошения с 22 сентября 1902 года был переведён в село Васильевку, а с 28 августа 1903 года по своему прошению – возвращён в село Ягодное, где служил до конца 1921 года. Везде его пастырское служение сочеталось с преподавательской деятельностью: в Васильевке он был заведующий и законоучитель церковно-приходской школы, а в Ягодном – заведующий и законоучитель церковно-приходской школы (до 1920 года) и законоучитель в 2-классном министерском и высшем начальном 8-классном училищах. В Ягодном в 1904 году у них с супругой родилась дочь Таисия, сведений о дальнейшей судьбе которой не сохранилось.

До революции Воскресенская церковь в селе Ягодное представляла собой не только духовный, но и культурно-образовательный центр местного сообщества. Церковь была основана в 1743 году и просуществовала до 1931 года, когда сгорела во время массового пожара. В дореволюционный период она обладала значительными ресурсами, как материальными, так и интеллектуальными.

Церковное имущество и хозяйство

К 1917 году церкви принадлежало 39,7 десятин пашни и 45,17 десятин сенокосных угодий, что свидетельствует о её устойчивом материальном положении. На церковной территории находились различные постройки: деревянный дом с железной крышей, курня, два амбара, навес, скотная изба, каретник, кухня, конюшня, ворота и заборы. Всё это имущество было застраховано в 1904 году, что говорит о хозяйственной аккуратности церковного причта.

Библиотека и издательская деятельность

Особого внимания заслуживает внушительная библиотека, собранная на приходе к 1909 году. В ней насчитывалось 162 наименования, 194 тома книг, прошедших одобрение Духовной цензурой Святейшего Синода. Библиотека включала труды догматического, исторического и миссионерского характера. Среди периодических изданий можно отметить:

Это свидетельствует о высоком уровне интеллектуальной жизни прихода.

Церковно-приходская школа

Изначально в селе была земская школа, а затем, по инициативе прихода и с активным участием священнослужителей, в 1894 году была открыта церковно-приходская школа. В 1895 году школа получила собственное здание, которое несколько раз расширялось благодаря финансированию местного сообщества. В разные годы в учебном заведении обучалось от 115 до 125 учеников.

Таким образом, Воскресенская церковь в Ягодном накануне революции была устойчивым, духовно насыщенным и социально активным центром. Её значение выходило далеко за рамки богослужебной практики: она объединяла сельское сообщество вокруг просвещения, духовного образования
и хозяйственного благополучия.

В период настоятельства отца Димитрия Терпигорьева был построен каменный храм в честь Казанской иконы Божией Матери на 1000 прихожан. История Казанской церкви начинается с инициативы, рожденной на крестьянском сходе 15 июня 1903 года, где более 400 представителей из 569 домохозяйств села Ягодное выразили намерение построить новый храм. В распоряжении общины находилось 15 тысяч рублей, собранных на эти цели. Решение схода, подписанное сельским старостой С.К. Федотовым и одобренное Самарской духовной консисторией, положило начало строительству – был выбран участок, учреждена строительная комиссия, начата подготовка проектной документации. В 1906 году был утверждён состав комиссии, а в 1907 – проект архитектора П.А. Шаманского. К 1911 году завершена кладка стен, в 1912 году они оштукатурены. Отец Димитрий подал рапорт об окончании строительства, которое ознаменовалось установкой крестов на купола
9 сентября 1912 года. Началось его благоустроение и благоукрашение. В 1913 году начались работы по установке иконостаса. Храм повторял архитектурные решения храмов в Лебяжьем и Покровке, сочетая региональные традиции с типовыми формами.

В период Первой мировой войны во время служения в Ягодном отец Димитрий был в командировке, исполняя обязанности военного полкового священника. С октября 1916 года он находился при частях Балтийского флота, служил в частях Морской крепости императора Петра Великого и даже побывал в зоне боевых действий на острове Дагё (Хийумаа, Эстония) в 1917 году (с 29.09.1917 по 9.10.1917).

За усердное служение Церкви отец Димитрий был отмечен наградами: набедренником (1910), скуфьей (1914), а в 1921 году – камилавкой. ​К этому времени он уже много лет служил настоятелем Ягодинского прихода и пользовался уважением паствы как проповедник и просветитель. 

С 1918 по 1932. Служение в Туркестане и первый арест (1923)

После Октябрьской революции, в условиях новой государственной политики, церковь в Ягодном, как и в других регионах России, оказалась в ситуации постепенного исключения из общественной жизни. Принятый в 1918 году Декрет Совета Народных Комиссаров «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви» стал отправной точкой для широкомасштабной кампании по секуляризации. Имущество храмов подлежало описи, религиозные общины лишались юридического статуса, церковные книги передавались государственным органам.

В феврале 1919 года в селе Ягодное начал работу отдел ЗАГСа. Он взял на себя регистрацию актов гражданского состояния, ранее выполняемую приходом. Тогда же комиссия из представителей сельского совета и церковного совета во главе с отцом Димитрием провела осмотр деревянного храма Воскресения Христова и Казанского каменного, описав имущество, которое было передано церковному совету во главе с И.С. Третьяковым.

Однако давление усиливалось. Начинается активное выявление «религиозно настроенных» лиц, духовенство подвергается социальному и правовому давлению. 21 августа 1919 года ягодинский волостной исполнительный комитет принял решение о передаче дома, принадлежащего священнику Дмитрию Терпигорьеву, под нужды ягодинского сельского совета. Согласно протоколу № 17 заседания волисполкома, в пункте 4 значится следующее: «перевести Ягодинский Сельский Совет в дом священника Терпигорьева, а его в дом Анны Сем. Воронцовой, на что дать ему недельный срок». К 1920 году батюшка овдовел.

Всё это, вероятно, побудило отца Димитрия искать возможность продолжить служение в более отдаленных епархиях. Причины переезда в архивных документах не найдено.

С декабря 1921 года отец Димитрий был зачислен архиепископом Ташкентским Иннокентием (Пустынским) в клир Ташкентской епархии и стал служить вторым священником в Преображенской церкви села Спасское Сыр-Дарьинской области (Голодная степь, ныне территория Узбекистана). ​

В 1922 году он переехал в сам Ташкент, где служил в нескольких приходах: с 1922 по март 1923 года в Ольгинско-Покровском храме, затем – вторым священником Иосифо-Георгиевского собора, с июня 1923 года – в Ташкентском Спасо-Преображенском кафедральном соборе, оставаясь верным Патриаршей (Тихоновской) Церкви. Известно, что он много сделал для противодействия обновленческому расколу и ограждения ташкентской паствы от влияния так называемой «Живой церкви».

Активная защита церковной каноничности привлекла внимание ГПУ, особенно на фоне событий, связанных с изъятием церковных ценностей. Летом 1923 года отец Дмитрий Терпигорев был арестован советскими властями. 14 августа 1923 года его отправили в ташкентскую тюрьму, где священника обвиняли в сопротивлении кампании по конфискации церковного имущества
в пользу государства. По этому делу он был приговорён к трём годам ссылки. В отличие от многих священнослужителей, расстрелянных в 1922-1923 годах за противодействие изъятию ценностей, отец Димитрий отделался сравнительно «мягким» наказанием. Вторую половину 1923 года и последующие два года священник провёл в административной ссылке в Туркменской области. Местом пребывания стал город Полторацк (ныне Ашхабад), где ссыльному священнослужителю даже позволили совершать богослужения: отец Димитрий служил в Никольской церкви при городском кладбище.

Несмотря на статус ссыльного, его духовные подвиги были замечены церковным начальством. Так, 27 декабря 1923 года епископ Иннокентий (Тихонов), сам пребывавший в ссылке, возвёл отца Димитрия в сан протоиерея, отметив его твёрдость в православии и ревность о Церкви. Патриарх Тихон впоследствии утвердил эту награду (в марте 1925 года).

Советское правительство объявило амнистию в 1925 году, и первоначально протоиерей Димитрий подпадал под её действие. Однако местные органы ОГПУ добились отмены амнистии для него, указав, что Терпигорьев «является социально-вредным элементом». Это свидетельствует
о том, что священник был неугоден безбожной власти, и она считала его опасным для проведения своей политики. Лишь в феврале 1926 года, отбыв весь срок, отец Димитрий смог выйти на свободу из туркменской ссылки.

Дело 1929 года

После освобождения некоторое время он продолжал служить в Средней Азии. До осени 1926 года он исполнял обязанности священника в Никольском храме Ашхабада, в 1926-1927 годах – в Сергиевском храме Ташкента. С апреля 1927 года, по назначению епископа Туркестанского Луки (Войно-Ясенецкого), он стал настоятелем Георгиевской церкви в Самарканде (Узбекистан), где оставался до 1929 года. Обстановка в СССР продолжала накаляться – разворачивалась коллективизация, ужесточалось давление на религию. Вероятно, в конце 1928 года отец Димитрий принял решение вернуться на родину, в Поволжье. К 1929 году он проживал в селе Ягодное Ставропольского района (бывшая Самарская губерния).

На новом месте отец Димитрий сразу оказался под пристальным наблюдением властей. К лету 1929 года против него было сфабриковано новое дело по обвинению в контрреволюционной агитации. Поводом послужили доносы, утверждавшие, что священник ведет среди населения антисоветские беседы. В обвинительном заключении от 5 июня 1929 года органами ОГПУ ему вменялось, что он «систематически, с целью подрыва авторитета советской власти, среди населения проводит агитацию», заявляя, будто «советская власть дерёт шкуру с зажиточных крестьян, налагает непосильные налоги» и призывая верующих не пускать детей в клуб и избу-читальню, где их «учат не верить в Бога». Следователь указал, что священник также говорил, что власть преследует религию и духовенство, и ссылался на многочисленных епископов и священников, томящихся в ссылке «за имя Христа»​. Отдельно следствие отмечало инцидент, когда сельсовет отказал Терпигорьеву в регистрации дома, приобретённого на пожертвования верующих: по свидетельским показаниям, это решение власти он комментировал в резкой форме, называя местных коммунистов «хамами, мошенниками, антихристами», желающими, чтобы «священник скитался и отказался от Бога».

В ходе следствия протоиерей Димитрий своей вины не признал. На допросе 12 июня 1929 года он заявил, что не вел враждебной агитации, напротив – всегда лояльно относился к властям. В качестве доказательства лояльности священник ссылался на свой опыт жизни в Ашхабаде: он упоминал, что одним из первых откликался на государственные призывы о помощи (в том числе жертвовал на пострадавших от землетрясения в Намангане). Более того, находясь настоятелем в Ашхабаде, он «снял проповедника за его антисоветскую проповедь», то есть отстранил клирика, допустившего антисоветские высказывания​. Терпигорьев отрицал связи с кулаками, утверждая, что, напротив, всегда помогал беднякам и не вёл никаких разговоров, способных сорвать хлебозаготовки​. Тем не менее, все эти оправдания не возымели действия на органы ОГПУ.

Дело священника было рассмотрено в административном порядке, без открытого суда. По итогам следствия его признали «социально опасным элементом», подрывающим политику партии на селе​. Летом 1930 года, по санкции Особого совещания (вне судебной процедуры), протоиерей Димитрий Терпигорьев был приговорён к трём годам ссылки в Нарымский край Сибири по ст. 58-10 УК РСФСР (контрреволюционная агитация), считая срок с 25 мая 1929 года​.

В 1930 году принимается решение о снятии колоколов с Воскресенского храма для нужд индустриализации. Последняя трагическая страница в истории храма была перелистнута в 1931 году. В результате массового пожара в селе на улице, где стояла деревянная Воскресенская церковь, она сгорела. Это событие стало символическим итогом целого периода гонений и разрушений. Так завершилась почти двухвековая история храма, построенного в 1743 году и являвшегося неотъемлемой частью духовной жизни Ягодного. Средства страхового вознаграждения за сгоревшую церковь были использованы на возведение в селе Ягодном дома культуры.

Здание Казанского храма просуществует до 1953 года. 10 сентября 1935 года на заседании президиума Ягодинского сельсовета обсуждался вопрос о закрытии церкви. Было принято решение приступить к сбору подписей граждан, поддерживающих закрытие, и возложена обязанность подготовки форм на секретаря сельсовета. С 1943 году здание храма использовалось как зернохранилище. В отчёте Ягодинского сельсовета за 1945 год указано, что церковь сохранила внешний облик, частично – утварь, но не представляла архитектурной или исторической ценности. В ноябре 1952 года была разработана проектная документация по переоборудованию храма под медицинское учреждение: в здании планировалось разместить больницу на 10 коек, а рядом – амбулаторию на 50 посещений в смену. Также проект включал прачечную, морг, ледник, люфтклозеты и конюшню. В связи с затоплением территории старого села Ягодное в 1952 году было принято решение разобрать церковь, а кирпич реализовать, направив средства на строительство водонапорной башни, жилья для учителей и памятника В.И. Ленину. Демонтаж здания осуществлён в 1952-1953 годах. В 1952 году исполком ягодинского сельского совета принял решение использовать кирпич, полученный при разборке храма, для строительства водонапорной башни, а в 1955 году территория бывшей церкви оказалась под водой. 

Ссылка в Нарым и служба в Томске (1930-1936)

Исполнение приговора священника ягодинского храма Димитрия Терпигорьева проходило в суровых условиях сибирской глубинки. Ссылка стала частью широкой политики по изоляции «социально вредных элементов», в числе которых оказывались и представители духовенства. С 1930 года отец Димитрий находился в спецпоселении Нарымского края, в частности в Каргасокском районе Томской области​. Здесь, в оторванных от мира таёжных поселках, отбывали ссылку многие «раскулаченные» крестьяне и священнослужители. Достоверных сведений о деятельности священника в Нарыме немного; известно лишь, что он пробыл там до весны 1932 года.

Об условиях его пребывания в ссылке в Нарымском крае можно судить из материалов проекта «Прощение и память», в частности из воспоминаний Макшеева В.Н. «Я был одним из тысяч тех…» о первых годах образования спецпоселений для врагов народа. Судя по описаниям, условия, в которых оказался отец Димитрий, были крайне тяжёлыми.

Этапировали осуждённых под охраной в северные районы Сибири в этот год по рекам. После изнурительного пути в тесных и душных трюмах барж, переселенцев высаживали по временным мосткам на безлюдные и мрачные берега таёжных рек – Васюгана, Кети, Парабели, Чижапки и других. Там, под открытым небом, в окружении непроходимой тайги, они оказывались
в условиях, где непрерывно гудел и жалил сибирский гнус, создавая ощущение постоянного напряжения и безысходности.

Нарымский край в тот период представлял собой необжитую, труднодоступную, болотистую территорию. Именно сюда, под сталинским лозунгом «ликвидировать кулачество как класс», начиная с 1930 года массово свозили десятки тысяч крестьян и иных категорий репрессированных – в том числе ссыльных духовных лиц. Жильё отсутствовало: первые месяцы люди жили в шалашах, землянках, берестяных балаганах. Позже сами себе возводили бараки – низкие, неотапливаемые постройки без элементарных удобств.

В такой обстановке оказался и отец Дмитрий, уже в пожилом возрасте и с подорванным здоровьем после прежней ссылки и лишений. В новых условиях переселенцы трудились на предельно изнурительной работе: корчевали тайгу, готовили землю под пашню, занимались малорентабельным сельским хозяйством. Урожаи на бедных сибирских почвах были скудными, однако практически весь собранный хлеб изымался государством в рамках планов обязательных поставок, что ещё более усугубляло ситуацию с продовольствием.

Снабжение спецпереселенцев, находившихся под контролем комендатур, осуществлялось крайне ограниченно: по установленной норме – шесть килограммов муки на человека в месяц. Остальное приходилось добывать самостоятельно, зачастую с риском для жизни. Медицинская помощь отсутствовала или была минимальной, а высокое распространение заболеваний и общее истощение приводили к массовой смертности. По оценкам исследователей, до половины переселённых в Нарымский округ за два года погибали от голода и болезней.

Именно в этих условиях – среди тайги, в постоянной борьбе за выживание, оторванный от Родины и без права на свободное передвижение – провёл три года своей жизни протоиерей Дмитрий Терпигорьев.

5 мая 1932 года срок ссылки истек, после чего администрация освободила священника с условием лишения права проживания в 12 пунктах Уральской области и Самары с прикреплением к определённому местожительству сроком на три года. Таким образом, возвратиться домой в Поволжье он сразу не мог и был вынужден осесть в Западной Сибири, скитаясь, без регистрации. Протоиерей Дмитрий в 1933-1934 году служил на должности псаломщика в Знаменской церкви Томска.

Согласно постановлению Западно-Сибирского краевого исполнительного комитета от 26 марта 1935 года, Знаменская церковь была официально закрыта. В документе в качестве оснований указывались многочисленные обращения работников соседних предприятий и учреждений с просьбой о закрытии храма, неудовлетворительное техническое состояние здания, ремонт которого прихожане не могли себе позволить, а также необходимость в помещении для размещения культурно-просветительского учреждения – в то время такие функции часто возлагались на здания, изъятые у религиозных общин.

По свидетельству епископа Томского Фостирия (Максимовского), Терпигорьев к тому времени был инвалидом и совершенно нетрудоспособен физически; он нуждался в средствах к существованию, скитаясь по приходам. Епископ ходатайствовал перед властями о регистрации отца Димитрия
в качестве церковнослужителя, отмечая его достойное поведение и прекрасные вокальные данные. Однако даже с официальным разрешением положение священнослужителя оставалось крайне тяжелым: на духовенство распространялись повышенные налоги и поборы. Протоиерей Димитрий некоторое время служил псаломщиком, но уже в 1936 году вынужден был оставить даже эту скромную должность, «так как не смог более платить налоги».

Фактически к концу 1936 года престарелый священник оказался без средств, отстранённый от церковного служения и по-прежнему под надзором власти. Вероятно, после снятия ограничений он решил вернуться в родные места – туда, где когда-то был настоятелем и где ещё жили знавшие его люди.

Последний арест и расстрел (1937)

В 1937 году антицерковный террор достиг апогея, и даже краткое пребывание священника Димитрия Терпигорьева на свободе оказалось недолгим. Вернувшись в село Ягодное в 1937 году, 65-летний протоиерей снова оказался под прицелом НКВД. Местные активисты доносили, что «пребывание в с. Ягодное бывшего попа Терпигорьева разлагающе действует» на верующих, что «пострадавший батюшка» пользуется среди них сочувствием и продолжает религиозную агитацию, рассказывая о своих прошлых страданиях. 17 декабря 1937 года отец Димитрий был арестован в третий раз​.

На этот раз его участь была предрешена заранее: дело рассматривалось так называемой «тройкой» – внесудебной комиссией НКВД, проводившей массовые приговоры по разнарядке. 21 декабря 1937 года тройка Управления НКВД по Куйбышевской области, заседая по протоколу № 78, предъявила священнику обвинение сразу по двум тяжким политическим статьям – 58-10 ч.1 и 58-11 УК РСФСР (антисоветская агитация и организация антисоветской деятельности)​]. В протоколе заседания указано, что до ареста Терпигорьев являлся «служителем религиозного культа, священником», а в представленных материалах «обвиняется в преступлениях, предусмотренных ст. 58-10 ч. 1 и 58-11». Решение тройки было лаконичным: «Постановили: Терпигорьева Дмитрия Алексеевича – расстрелять»​.

Приговор привели в исполнение вскоре после вынесения. Осужденного этапировали в город Куйбышев (Самара); до расстрела он содержался в местной тюрьме (поселок Кряж). Точная дата казни отца Димитрия в разных источниках указывается по-разному: ряд справочников дают дату 13 февраля 1938 года, другие свидетельствуют, что расстрел произведён 21 декабря 1937 года​, в день вынесения приговора. Так или иначе, священник Димитрий Терпигорьев был тайно расстрелян в Куйбышеве без суда и следствия, а место его захоронения осталось неизвестным (как и у тысяч жертв сталинского террора).

Значение подвига и место в церковной истории XX века

Жизненный путь и мученическая кончина протоиерея Димитрия Терпигорьева ярко отражают судьбу православного духовенства в годы гонений. Он трижды подвергался арестам, дважды отбывал ссылку в отдалённых краях и, несмотря на преклонный возраст и болезни, стойко переносил выпавшие испытания, продолжая пастырское служение, где это было возможно. Отец Димитрий не пошёл на сотрудничество с обновленческим расколом или советской властью, сохранив верность канонической Церкви и своим убеждениям. В советских документах тех лет он характеризовался как «социально вредный элемент», подрывающий советскую власть. Однако в глазах верующих его деятельность воспринималась как подвиг исповедничества – защита веры Христовой перед лицом безбожной власти. Недаром во время проповедей священник проводил параллели между страданиями первых христиан и современными гонениями, утверждая, что, как некогда вера пережила распятие Христа, так и ныне Церковь выстоит и «придёт время – она восторжествует».

Спустя десятилетия, историческая справедливость в отношении имени протоиерея Димитрия Терпигорьева была частично восстановлена. В период перестройки, в ходе массового пересмотра дел жертв политических репрессий, он был официально реабилитирован «за отсутствием состава преступления» (18 октября 1991 года). Материалы следственных дел и архивов, раскрытые
в 1990-е годы, позволили вернуть из забвения подробности его биографии и мученического подвига. Имя протоиерея Димитрия Терпигорьева включено в региональные мартирологи новомучеников: опубликованы очерки о нём в изданиях Самарской епархии («Подвижники Самарской земли», 1995; «Новые мученики и исповедники Самарского края», 1996 и других)​. В этих трудах и церковной памяти он предстает как один из многих священнослужителей, разделивших трагическую судьбу Русской Церкви в XX веке. Его жизнь служит историческим свидетельством непреклонной веры и стойкости православного духовенства перед лицом репрессивной политики советского государства.

В заключение хочется привести слова из интервью благочинного Ставропольского округа Самарской епархии с 1990 по 2002 год протоиерея Николая Манихина: «В течение длительного времени служа благочинным Ставропольского округа Самарской епархии Русской Православной Церкви, я часто встречал людей со сложными, сломанными судьбами, разочарованных, утративших веру в справедливость – жертв политических репрессий и членов их семей.

Зачастую семьи священнослужителей были многочисленные: кроме жен и детей, в доме, как правило, жили и престарелые родители, и родственники. Следовательно, пострадавшими, обездоленными остались не только они, но и домочадцы. Осиротели приходы без духовного окормления. Эхо безбожия и богоборства отзывается бедами и в нашей нынешней жизни: нравственное оскудение, отсутствие понятия об истинном, ненарочитом чувстве сострадания, милосердия и доброты; отсутствие почтения и уважения к старшим, нравственное растление молодежи, распад семьи – вот отдаленные последствия тех значительных утрат.

Как говорят святые отцы, огонь мученичества невозможно загасить. Его нельзя сфальсифицировать и переиначить, потому что он все равно пробьется через толщу лжи, восстанет даже из пепла».